Неточные совпадения
С ребятами, с дево́чками
Сдружился, бродит по лесу…
Недаром он бродил!
«Коли платить не можете,
Работайте!» — А в чем твоя
Работа? — «Окопать
Канавками желательно
Болото…» Окопали мы…
«Теперь рубите лес…»
— Ну, хорошо! — Рубили мы,
А немчура показывал,
Где надобно рубить.
Глядим: выходит просека!
Как просеку прочистили,
К болоту поперечины
Велел по ней возить.
Ну,
словом: спохватились мы,
Как уж дорогу сделали,
Что немец нас поймал!
Кроме того, в
девочке всё было еще ожидания, а Сережа был уже почти человек, и любимый человек; в нем уже боролись мысли, чувства; он понимал, он любил, он судил ее, думала она, вспоминая его
слова и взгляды.
— Да вот что хотите, я не могла. Граф Алексей Кириллыч очень поощрял меня — (произнося
слова граф Алексей Кириллыч, она просительно-робко взглянула на Левина, и он невольно отвечал ей почтительным и утвердительным взглядом) — поощрял меня заняться школой в деревне. Я ходила несколько раз. Они очень милы, но я не могла привязаться к этому делу. Вы говорите — энергию. Энергия основана на любви. А любовь неоткуда взять, приказать нельзя. Вот я полюбила эту
девочку, сама не знаю зачем.
Мужик глянул на меня исподлобья. Я внутренне дал себе
слово во что бы то ни стало освободить бедняка. Он сидел неподвижно на лавке. При свете фонаря я мог разглядеть его испитое, морщинистое лицо, нависшие желтые брови, беспокойные глаза, худые члены…
Девочка улеглась на полу у самых его ног и опять заснула. Бирюк сидел возле стола, опершись головою на руки. Кузнечик кричал в углу… дождик стучал по крыше и скользил по окнам; мы все молчали.
При сих
словах вышла из-за перегородки
девочка лет четырнадцати и побежала в сени.
Черные глаза ее необыкновенно обильно вспотели слезами, и эти слезы показались Климу тоже черными. Он смутился, — Лидия так редко плакала, а теперь, в слезах, она стала похожа на других
девочек и, потеряв свою несравненность, вызвала у Клима чувство, близкое жалости. Ее рассказ о брате не тронул и не удивил его, он всегда ожидал от Бориса необыкновенных поступков. Сняв очки, играя ими, он исподлобья смотрел на Лидию, не находя
слов утешения для нее. А утешить хотелось, — Туробоев уже уехал в школу.
— Его побили, да? — спросила
девочка, не шевелясь, не принимая протянутой руки Дронова.
Слова ее звучали разбито, так говорят
девочки после того, как наплачутся.
Клим Самгин смотрел, слушал и чувствовал, что в нем нарастает негодование, как будто его нарочно привели сюда, чтоб наполнить голову тяжелой и отравляющей мутью. Все вокруг было непримиримо чуждо, но, заталкивая в какой-то темный угол, насиловало, заставляя думать о горбатой
девочке, о
словах Алины и вопросе слепой старухи...
Глагол — выдумывать,
слово — выдумка отец Лидии произносил чаще, чем все другие знакомые, и это
слово всегда успокаивало, укрепляло Клима. Всегда, но не в случае с Лидией, — случае, возбудившем у него очень сложное чувство к этой
девочке.
Ассоль смутилась; ее напряжение при этих
словах Эгля переступило границу испуга. Пустынный морской берег, тишина, томительное приключение с яхтой, непонятная речь старика с сверкающими глазами, величественность его бороды и волос стали казаться
девочке смешением сверхъестественного с действительностью. Сострой теперь Эгль гримасу или закричи что-нибудь —
девочка помчалась бы прочь, заплакав и изнемогая от страха. Но Эгль, заметив, как широко раскрылись ее глаза, сделал крутой вольт.
Дочка же ее, семилетняя
девочка с распущенными белыми волосами, стоя в одной рубашонке рядом с рыжей и ухватившись худенькой маленькой ручонкой за ее юбку, с остановившимися глазами внимательно вслушивалась в те ругательные
слова, которыми перекидывались женщины с арестантами, и шопотом, как бы заучивая, повторяла их.
Плевавшая семечки и слушавшая мать
девочка, как бы подтверждая
слова матери, взглянула спокойными, умными глазами в лицо старика и Нехлюдова.
— Ты у меня добрая
девочка, уважаешь каждое
слово бабушки… не то что Верочка…
— Поздравляю с новорожденной! — заговорила Вера развязно, голосом маленькой
девочки, которую научила нянька — что сказать мамаше утром в день ее ангела, поцеловала руку у бабушки — и сама удивилась про себя, как память подсказала ей, что надо сказать, как язык выговорил эти
слова! — Пустое! ноги промочила вчера, голова болит! — с улыбкой старалась договорить она.
— И я добра вам хочу. Вот находят на вас такие минуты, что вы скучаете, ропщете; иногда я подкарауливал и слезы. «Век свой одна, не с кем
слова перемолвить, — жалуетесь вы, — внучки разбегутся, маюсь, маюсь весь свой век — хоть бы Бог прибрал меня! Выйдут
девочки замуж, останусь как перст» и так далее. А тут бы подле вас сидел почтенный человек, целовал бы у вас руки, вместо вас ходил бы по полям, под руку водил бы в сад, в пикет с вами играл бы… Право, бабушка, что бы вам…
А она, кажется, всю жизнь, как по пальцам, знает: ни купцы, ни дворня ее не обманут, в городе всякого насквозь видит, и в жизни своей, и вверенных ее попечению
девочек, и крестьян, и в кругу знакомых — никаких ошибок не делает, знает, как где ступить, что сказать, как и своим и чужим добром распорядиться!
Словом, как по нотам играет!
Несмотря на данное себе
слово не заниматься ею, не обращать на нее внимания, а поступать с ней, как с «ничтожной
девочкой», он не мог отвязаться от мысли о ней.
Этот атлет по росту и силе, по-видимому не ведающий никаких страхов и опасностей здоровяк, робел перед красивой, слабой
девочкой, жался от ее взглядов в угол, взвешивал свои
слова при ней, очевидно сдерживал движения, караулил ее взгляд, не прочтет ли в нем какого-нибудь желания, боялся, не сказать бы чего-нибудь неловко, не промахнуться, не показаться неуклюжим.
Был в трактире у «Арсентьича» половой, который не выносил
слова «лимон». Говорят, что когда-то он украл на складе мешок лимонов, загулял у
девочек, а они мешок развязали и вместо лимонов насыпали гнилого картофеля.
Девочки заметили, что Володя, всегда веселый и разговорчивый, на этот раз говорил мало, вовсе не улыбался и как будто даже не рад был тому, что приехал домой. Пока сидели за чаем, он обратился к сестрам только раз, да и то с какими-то странными
словами. Он указал пальцем на самовар и сказал...
Когда уезжал Чечевицын, то лицо у него было суровое, надменное, и, прощаясь с
девочками, он не сказал ни одного
слова; только взял у Кати тетрадку и написал в знак памяти...
А у
девочек так глазки и разгорелись: ведь поняли, в чем дело, без
слов поняли.
Это говорил Алемпиев собеседник. При этих
словах во мне совершилось нечто постыдное. Я мгновенно забыл о
девочке и с поднятыми кулаками, с
словами: «Молчать, подлый холуй!» — бросился к старику. Я не помню, чтобы со мной случался когда-либо такой припадок гнева и чтобы он выражался в таких формах, но очевидно, что крепостная практика уже свила во мне прочное гнездо и ожидала только случая, чтобы всплыть наружу.
Это напомнило мне давнопрошедшие истории с Волковым; и хотя я с некоторой гордостью думал, что был тогда глупеньким дитятей, и теперь понимал, что семилетняя
девочка не может быть невестой сорокалетнего мужчины, но
слово «невеста» все-таки неприятно щекотало мое ухо.
— Звездочки-то, звездочки так и катятся! — глядя на небо, прервала
девочка молчание, последовавшее за
словами Никиты, — вон, вон еще скатилась! к чему это так? а маынька?
Ни нескромные толки прислуги, ни неосторожные
слова ее отца по адресу матери в минуты ссоры, и изо всего этого
девочка уразумела, что она для «дяди» более чем простая воспитанница.
Эта деликатность была невозможна для такого человека, как Негров; ему и в голову не приходило, чтоб эта
девочка могла обидеться его
словами; что она такое, чтоб обижаться?
Мужчина, уличенный и подавленный, не возражает. Раздаются вздохи и позевота; изредка, сквозь сон, произносится
слово «дурак» — и опять тихо. Но на улице, между играющими
девочками, происходит смятение.
Эти семь лет, преобразив тщедушную
девочку в высокую, полную, пышащую здоровьем девушку, не коснулись, к счастью, tabula rasa ее души, на которой не было еще написано ни одного
слова, не было сделано ни одной черточки.
—
Девочки… подождите… не бранитесь, — говорил он, перемежая каждое
слово вздохами, происходившими от давнишней одышки. — Честное
слово… докторишки разнесчастные… все лето купали мои ревматизмы… в каком-то грязном… киселе… ужасно пахнет… И не выпускали… Вы первые… к кому приехал… Ужасно рад… с вами увидеться… Как прыгаете?.. Ты, Верочка… совсем леди… очень стала похожа… на покойницу мать… Когда крестить позовешь?
— Нюрочка, нужно собираться: мы переедем жить в Самосадку, — проговорил он, стараясь по лицу
девочки угадать произведенное его
словами впечатление. — Это не скоро еще будет, но необходимо все приготовить.
Все это было сделано так неожиданно и быстро, что
девочка, пораженная удивлением, не могла сказать ни
слова; она только глядела на него широко открытыми глазами, в которых отражалось чувство, близкое к ужасу.
Слово участия и ласковый тон вызвали в мальчике еще большую нервную вспышку плача. Тогда
девочка присела около него на корточки; просидев так с полминуты, она тихо тронула его волосы, погладила его голову и затем, с мягкою настойчивостью матери, которая успокаивает наказанного ребенка, приподняла его голову и стала вытирать платком заплаканные глаза.
— Ах, не говорите таких ужасных
слов, — перебила его Варвара Павловна, — пощадите меня, хотя… хотя ради этого ангела… — И, сказавши эти
слова, Варвара Павловна стремительно выбежала в другую комнату и тотчас же вернулась с маленькой, очень изящно одетой
девочкой на руках. Крупные русые кудри падали ей на хорошенькое румяное личико, на больше черные заспанные глаза; она и улыбалась, и щурилась от огня, и упиралась пухлой ручонкой в шею матери.
Мать внимательно вслушивалась в бессвязную быструю речь, стараясь подавить свою тревогу, рассеять унылое ожидание. А
девочка, должно быть, была рада тому, что ее слушали, и, захлебываясь
словами, все с большим оживлением болтала, понижая голос...
Что помню из этого посещения Конопацких? После обеда была общая прогулка. Ореховые кусты, разброса группы молодых берез, цветущая Иван-да-Марья на лесных полянах. Сидели на разостланных пальто и платках, —
девочки, тети, — болтали, смеялись. Черноглазая француженка с пышным бюстом задорно пела, плохо выговаривая русские
слова...
Сидя на полу, я вижу, как серьезные глаза двумя голубыми огоньками двигаются по страницам книжки, иногда их овлажняет слеза, голос
девочки дрожит, торопливо произнося незнакомые
слова в непонятных соединениях.
— Выйди, Оля… — повторила ей последняя.
Девочка, не сказав ни
слова, вышла.
Но
девочка все острей и острей глядела в одну точку и не обращала внимания на последние мачехины
слова.
Елена очень тосковала и долго по ночам заснуть не могла, когда узнала о смерти Кати. Последние
слова нищей
девочки беспрестанно звучали у ней в ушах, и ей самой казалось, что ее зовут…
Елена только посмотрела на мать и ни
слова не сказала: она почувствовала, что скорее позволит растерзать себя на части, чем выдаст свою тайну, и опять стало ей и страшно и сладко на сердце. Впрочем, знакомство ее с Катей продолжалось недолго: бедная
девочка занемогла горячкой и через несколько дней умерла.
Другие враги Бестужева, Шуваловы и Воронцов, держались благодаря своим женам, но трепетали перед всемогущим канцлером. Великий князь, о котором Бестужев отзывался с величайшим презрением, лишенный своей голштинской свиты, которую канцлер выгнал без всяких церемоний из России, и великая княгиня, на которую он смотрел как на малозначащую
девочку, окруженные соглядатаями, не могли ни двинуться, ни вымолвить
слова без его ведома.
Обе
девочки, княжна Людмила и Таня, любили прикладываться глазами к этим чистым прогалинам оконных стекол и любоваться меблировкой апартаментов, хотя лучшие вещи, как-то: бронза и штофная мебель были под чехлами, но, быть может, именно потому они казались детскому воображению еще красивее. Одним
словом, дом в Луговом приобрел в их глазах почти сказочную таинственность.
Лилии даже засмеялись. Они думали, что маленькая северная
девочка шутит над ними. Правда, что с севера каждую осень прилетали сюда громадные стаи птиц и тоже рассказывали о зиме, но сами они ее не видали, а говорили с чужих
слов.
Но оказалось, это были безответственно брошенные на ветер
слова, а нужны ему были только свежие поцелуи
девочки.
Она объяснялась ему в любви, а у него было такое чувство, как будто он был женат на ней уже лет десять, и хотелось ему завтракать. Она обняла его за шею, щекоча шелком своего платья его щеку; он осторожно отстранил ее руку, встал и, не сказав ни
слова, пошел к даче. Навстречу ему бежали
девочки.
Слово «сцена» было произнесено. Палтусов задумался. Ему жалко стало этой «
девочки», — так он называл ее про себя. Она умненькая, с прекрасным сердцем, веселая, часто забавная. Женишка бы ей…
Теперь мое
слово получило огромное значение в классе. «Княжна Нина не соврет», — говорили
девочки и верили мне во всем, как говорится, с закрытыми глазами.
Вечерние сумерки сгущались, делая лазаретную палату как-то уютнее и милее… Отдаленные голоса пришедших на перевязку
девочек едва долетали до нас… Я и Люда сидели тихо, молча… Все было пересказано, переговорено между нами… но наше молчаливое счастье было так велико, что тихое, глубокое молчание выражало его лучше всяких
слов, пустых и ненужных…
Никто из нас, однако, не обратил внимания на ее
слова. Нервы наши были напряжены донельзя. Многие
девочки искренно раскаивались теперь в своем поступке. Всем было не по себе.